Опубликовано: «Советский» опыт христианской апологетики. Православная беседа №6, 2007. С.12—19.

 

Протоиерей Михаил ДРОНОВ

Как и в советские времена, сегодняшние атеисты аргументируют своё неверие мнимыми противоречиями между Библией и наукой. Академик В.Л. Гинзбург — один из тех, кто поставил свою подпись под открытым «письмом академиков» В.В. Путину, в котором те в июле 2007 года просили Президента России остановить «клерикализацию» общества. В интервью радио «Свобода» 90-летний академик-лауреат сталинской-ленинской-нобелевской премий прокомментировал свои претензии к Православию, суть которых в том, что Божественное Откровение противоречит науке: «Библия, кстати, чтобы не было недоразумений, это высокоценное художественное и историческое произведение, но правды там, конечно, никакой нет».

«Советский» опыт христианской апологетики

 

Да, пожалуй, рано еще сдавать в архив ту апологетическую аргументацию, которая в 60–80 годах прошлого века была накоплена православным «Самиздатом». Всем, кто думает так же, как заслуженный академик, и кто ещё об этом не задумывался, вновь приходится напоминать прописную истину: христианство и наука не могут быть несовместимыми хотя бы уже потому, что сама наука возникла внутри христианской культуры и христианского мышления.

back to library

Вера атеиста

Атеист похож на человека, разыскивающего свои очки, в то время как они уже у него на носу. Он не замечает, что атеистическое мировосприятие — это вовсе не нулевой базис отсутствия веры, а такая же вера, только не в Бога, а в то, что Его нет. Религиозная вера не слепа, она всё время подтверждается опытом личностного общения с Богом. Чем атеист может для себя самого аргументировать свою веру в то, что Бога нет? Единственный аргумент — его «научная картина мира», в которой старательно вымараны все намёки на Бога. При этом атеист попросту закрывает глаза на то, что в этой «картине» огромные прорехи и дыры, за которыми просвечивает метафизическое пространство. Он успокаивает себя: это ничего, просто картина ещё не дописана — пока ещё не хватает данных, а вот в будущем…» Атеист поверил в то, что его «научное мировоззрение» <13> вне идеологий, что оно выстроено исключительно научным методом, что его атеизм и наука — это одно и то же.

«Что утверждает Библия? — рассуждал по радио «Свобода» академик В.Л. Гинзбург. — Что Бог создал мир, например, создал человека таким, какой он есть сейчас. Но наука утверждает, что это бред просто. Антропология ясно показывает, как эволюционировал человек. Вот говорят, человек произошёл от обезьяны. Это же слова. На самом деле у них есть общий предок, это огромная разница. А они считают, что это всё разом получилось. Ясно, что это не имеет никакого отношения к действительности».

Что вообще можно ответить на подобные аргументы? Если мне показалось, что научная теория противоречит библейскому учению, то, прежде чем об этом заявлять по радио, как ученый я должен перепроверить себя как минимум в двух местах. Во-первых, насколько достоверна эта теория, во-вторых, правильно ли я понял библейское сообщение.

Ведь почему-то академик Гинзбург поостерегся утверждать, что «сверхтекучесть» и «сверхпроводимость», за исследование которых он получил Нобелевскую премию, показывают, что Библия — «это бред просто». Он апеллирует к антропологии, о которой, скорее всего, сам, как большинство смертных, знает из популярных книг. Между тем море литературы, не только популярной, но и научной, не перестает поднимать проблемы, не решённые эволюционной теорией. Пока что биологическая эволюция остается гипотезой, пусть и общепринятой в учёных кругах, но не доказанной строго научно.

Что же касается того, о чём говорит Библия и как её правильно понимать, то за два тысячелетия по этому вопросу накопилось литературы в сотни, а то и в тысячи раз больше, чем по эволюционной проблематике. Здесь разумный человек тем более постарается избежать однозначных заявлений. Ведь в основу научного метода исследования мира и библейских сообщений заложены принципиально различные структуры мышления и средства передачи информации. Здесь ясно одно: мы не имеем права оценивать библейские идеи по научным критериям, появившимся более чем через две с половиной тысяч лет после написания библейских текстов.

Но прежде чем сравнивать библейский и научный взгляд на мир, следует выяснить принципиальный вопрос: может ли научный метод противоречить христианской вере, если он создан в XVII веке философами, астрономами, математиками, которые не только глубоко впитали в себя христианское (естественно, библейское) мироощущение, но были верующими <14> христианами. Это — Николай Коперник, Френсис Бэкон, Галилео Галилей, Рене Декарт, Исаак Ньютон и другие. Случайно ли то, что наука была порождена христианской средой? И вообще, абсурден ли вопрос, почему именно в XVII веке, а скажем, не 20–30 веков назад началась столь бурно протекающая научно-техническая революция?

back to library

Могло ли науку породить какое-либо нехристианское мировоззрение?

Мы знаем, что на протяжении истории в разных регионах и культурах, достигавших пиков своего материального развития, не раз складывались условия вполне достаточные, чтобы обеспечить толчок экспансивного развития науки. Например, одно из древнекитайских интеллектуальных движений, основанное Мо Ди (Мо-Цзы 500–425; по другим данным — 479–381 гг. до н.э.), несло в себе явные зачатки научной ментальности. В частности, Мо Ди выдвинул категории причины и опыта, на которые следует опираться в познании и практике, при этом принятие опыта должно быть критическим. Однако в результате конкуренции с даосизмом и конфуцианством это движение было отвергнуто историей, скорее всего по причине примитивного утилитаризма и недостатка утонченности.

В древней культуре Индии была изобретена десятичная система счисления, воспринятая впоследствии европейцами и сыгравшая огромную роль в формировании научного мышления. Но в самой Индии наука так и не появилась. Душа науки не в точном счёте, а в теоретическом обобщении, ведущем к формулированию количественных законов.

Почему человеческий гений столько тысячелетий не был мотивирован подобной задачей? Едва ли убедительный ответ может дать и марксистская теория, объясняющая всё и вся наличием базиса производительных сил и производственными отношениями. Этим ещё как-то можно объяснить экономико-политическую структуру общества и даже, до определенных пределов — степень технической оснащенности жизни. Но типом производства никак не объяснить возникновение качественно нового уровня самопознания человеческого ума, который был необходим для появления современного научного метода.

Почему же наука не могла возникнуть в языческом мире? Ответ дает один из основателей древнегреческой философии Фалес в VI веке до н.э., выразивший общее убеждение: «всё полно богов». Такое мироощущение делало мир непрозрачным для рационального познания. Наука не могла появиться в языческом сознании, персонализирующем природные объекты и вступающем с ними в религиозные отношения. Там в принципе нет противопоставления чуда законам природы. Вернее, чудо возведено в ранг закона и в любой момент любой человек или предмет может стать «оборотнем».

Наука не могла появиться также в тех монотеистических религиях, где Бог «закрыт» от людей (иудаизм, ислам), где каждый миг существования мира — это Его чудо, не поддающееся никакому рациональному постижению. Ограничение воли Бога какими-то «законами природы» для подобного мироощущения просто кощунственно.

Свои причины есть и на то, что наука появляется в Западной Европе, и именно в XVII веке. Они в том, что двумя столетиями раньше трезвое христианское Средневековье вдруг сменилось разгульным Ренессансом с его возрождением не только эпикурейской этики, но и магического отношения к миру, свойственного язычеству. Что могло остановить вакханалию магии и <15> оккультизма, начавшуюся в эпоху Возрождения, если с этим не справилась даже немецкая Реформация? Требовалось принципиально безрелигиозное воззрение на мир, то есть радикальное вычленение космологии из религии.

back to library

Колыбель новоевропейской науки — христианство

Собственно, только во второй половине XX века историки науки и культурологи неожиданно для себя открыли, что современная наука порождена именно христианским воззрением на мир. По мнению французского философа А. Кожева, христианский догмат Воплощения сыграл особо важную роль для появления уверенности, что мир познаваем. Если земной мир вещей может вмещать в себя Бога, то значит, вещи этого мира подчиняются тем же законам, что и математические сущности «божественного мира» Аристотеля. Так, прежде чем Ф. Бэкон обосновал закон причинности индукцией эмпирических фактов, этот закон уже присутствовал в его христианском мироощущении. А с помощью закона причинно-следственных отношений им были связаны между собой рациональный и эмпирический компоненты научного метода.

Наука появилась в том мировоззрении, при котором люди узнали Бога, вошедшего в человеческую историю, ставшего одним из людей, и жертвой Себя людям бесконечно ограничившим Свое Божественное могущество. Только Такой Бог может ограничить Свою волю законами, по которым существует сотворенный Им мир. Это значит, что рационально-эмпирическую науку только и могла породить христианская цивилизация, для которой понятие «закон природы» не равносильно богоборчеству.

Христианское сознание усматривает в Промысле Божием, с одной стороны — закон, по которому живет мир, с другой — чудо, которым Бог преодолевает законы, Им установленные. Это значит, что одни лишь разумно-свободные личности не подчинены закону причинно-следственных отношений. Ему не подчинён Бог, установивший этот закон как фундаментальный закон природы, и может не подчиняться человек, правда, только в своем нравственном выборе добра или зла, поскольку человека Бог сотворил по Своему образу. В сфере нравственных решений человеческая свобода ничем не ограничена, только поэтому человек ответственен за свои поступки.

Во всяком случае, христианство, в отличие от философского рационализма всех толков, всерьёз относится к материальному миру. Оно не может относиться к миру иначе, поскольку Сам Бог, <16> вочеловечившись, стал частью этого тварного физического мира. Если Бог подчинил Себя земной природе, то значит, следует всерьёз относиться к ней и к законам, по которым она живет. Именно это реальное восприятие материи в христианстве сделало возможным появление научного синтеза, главным предметом интересов которого стала природная материя.

back to library

Божественное тяготение Ньютона

Мог ли Ньютон и другие законодатели астрономической парадигмы науки обойтись без включения Бога в свою модель природы? Если он стремился к целостной картине мира, то — не мог. Открытия Ньютона, хотя и дали стройное механистическое объяснение всей астрономии, не отвечали на самый главный вопрос об истоках и природе силы тяготения. Как через абсолютно пустое пространство небесные тела не только «узнают» о существовании друг друга, но ещё и притягивают друг друга с силой, равной произведению их масс, делённому на квадрат расстояния между ними с учетом коэффициента гравитационной постоянной?

Ведь пространство, время и движение в небесной механике Ньютона вообще никак не связаны между собой. Ньютон как никто другой понимал, что такого не бывает. Если пространство абсолютно пустое, то не возможно, чтобы небесные тела взаимодействовали сквозь непроходимую изоляцию пустоты! Тем не менее, они действуют друг на друга строго в соответствии с открытым им законом. Значит должна быть какая-то среда, обеспечивающая их взаимодействие.

Тогда Ньютону-ученому приходит на помощь Ньютон-верующий христианин. Ему ничего другого не оставалось, как только прибегнуть к объяснению феномена гравитации действием Бога-Творца. Бесконечное пустое пространство Вселенной Ньютон ощутил как некий орган Самого Бога. Он представил, что космическая пустота для Бога — это что-то наподобие того, чем для живых существ являются органы чувств и одновременно мускулы. В этом случае всё становится на свои места: пространство не абсолютно пусто, оно заполнено прямым действием Бога, посредством которого небесные тела вступают во взаимодействие между собой. Пусть даже с богословской точки зрения подобные взгляды уж слишком близки к языческому  пантеизму. Важно не это. Важно то, что там, где научным методом не удавалось ответить на вопросы о происхождении тех или иных сил, такие <17> ученые-первопроходцы, как Декарт или Ньютон, с легкостью вводили идеологические «подпорки» — действие Творца. Это вполне устраивало всех, пока не пришло следующее поколение учёных, к которому принадлежал, например, Пьер Симон Лаплас (1749–1827). Хотя не было сделано никаких новых открытий, которые бы позволили объяснить природу тяготения чисто физически, не прибегая к непосредственному действию Бога, Лаплас отказался от модели мироздания Декарта-Ньютона. В легенду вошел ответ Лапласа Наполеону, что он не нуждается в гипотезе Бога. Здесь ясно одно: отказ Лапласа от «фактора Бога» мотивирован чисто идеологически его атеистическим мировоззрением, вопреки здравой логике физика.

back to library

Смена идеологической парадигмы науки

Почему, в отличие от Лапласа, Ньютон нуждался в гипотезе Бога? Потому, что понимал: в его модели мира нет внутренней связи абсолютов пространства, времени и движения. Их согласованность домысливалась Ньютоном через участие Бога в прямом управлении сотворенным миром. Лаплас же, в противоположность этому, «не нуждался», — но не потому, что он сумел по-другому объяснить природу сил притяжения. Просто он сжился с мыслью о «странной» Вселенной, в которой пространство, время и инерционное движение абсолютны, ни от чего не зависят и существуют каждое само по себе. Лаплас решил, что их и вовсе незачем связывать между собой, в особенности, если здесь не обойтись без Божественной воли.

Руководствуясь атеистической идеологией, а не научным прагматизмом, Лаплас пожертвовал целостной картиной мира. В этом Александр Койре указывает его ошибку: «Лишенный своих божественных подпорок, Ньютонов мир оказался непрочным и неустойчивым — столь же непрочным и неустойчивым, сколь смененный им мир Аристотеля».

Лаплас — француз, но принадлежал он не к христианской традиции Декарта, а к традиции материалистов французского Просвещения и «энциклопедистов» (Гассенди, Гельвеций, Гольбах, Дидро, Кондорсе), которые в основу своей философии ставили этику удовольствия как антитезу средневековой этики долга. Лаплас обладал редким качеством быть своим при любой власти, несколько раз менявшейся во Франции в те бурные революционные годы. Членом академии наук он был избран еще в 1773 году; Наполеон в 1799 году назначил его министром внутренних дел, затем канцлером охранительного сената и <18> даже графом Империи. После реставрации уже Людовик XVIII сделал Лапласа маркизом и пэром Франции.

Лаплас лишил науку скрепляющего ее цемента христианских догматов. Но могла ли наука вообще обойтись без идеологических подпорок? Для исчерпывающего моделирования природы никогда не хватало знаний о мире. В этой ситуации научные модели неизбежно достраивались до своего завершения уже не экспериментально, но идеологически. Вопрос был лишь в том, какая идеология избиралась для цементирования гипотезы, которую невозможно подтвердить на опыте. Пьер Симон Лаплас, несомненно, послужил одной из ключевых фигур в истории науки в том отношении, что он переменил знак научной идеологии с христианской веры в Бога на деистически-атеистическое отношение к Богу. Можно сказать, что Лаплас ознаменовал сдвиг идеологической парадигмы науки, практически незамеченный автором концепции смены научных парадигм Томасом Куном, который, собственно, первый стал употреблять слово «парадигма» по отношению к развитию науки.

back to library

Когда наука завладела человеком

Итак, наука как познавательный инструмент не могла устоять без идеологических подпорок ни при Ньютоне, ни при Лапласе, хотя мировоззренческий знак у них был противоположным. Что же касается науки после Эйнштейна, то, пожалуй, Ньютон как верующий христианин мог только мечтать о выводах, к которым привели Специальная и Общая теории относительности. Здесь и то, что Вселенная всё-таки не бесконечна в пространстве, и то, что она имела свое начало во времени, и то, что из миллиардов возможных путей развития после первоначального взрыва она «выбрала» единственный, который мог привести к появлению человека. (Речь идет об антропном принципе, который констатировали астрофизики XX векке, осознав, что только при строго определенном сочетании таких мировых констант, как гравитационная постоянная или заряд электрона Вселенная могла стать пригодной для человека.)

Однако открытия астрофизиков XX века мало повлияли на идеологию учёных и общества в целом. Что же произошло, что изменилось со времён Ньютона и Декарта? Прежде всего, существенно иным стал статус самой науки в общественном сознании. То, что произошло с наукой, можно было бы назвать синдромом «Матрицы». Так в голливудской фантастической кинотрилогии назывался суперкомпьютер, который (как это уже не раз было в литературе и кино) из послушного инструмента превратился в хозяина человека и его рабовладельца. Перефразируя диакона Андрея Кураева, проблему можно сформулировать так: учёные и их наука или наука и её ученые? Хотя проблема, когда владелец и вещь меняются местами, поставлена еще в Евангелии: «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2, 27).

Наука, обязанная своим появлением иррациональной вере в «законы природы», действительно вначале воспринималась не более чем рабочий инструмент познания и совершенствования техники, причём в её рациональном обосновании так и не удалось свести концы с концами. Однако уже в конце XVIII века устами Лапласа, Кондорсе и других был провозглашен переход науки из разряда исследовательского инструмента в разряд самодовлеющей ценности, то есть научный метод превратился в идеологию научного прогресса. Поистине суббота, то есть наука, овладела человеком!

Сегодняшний мир, в котором доминирует «научное мировоззрение», перевёрнут с ног на голову. В общественном сознании перепутаны все ориентиры. Наука из познавательного инструмента превратилась в мировоззрение, указывающее путь к цели. Этой целью стал «научно-технический прогресс», который вырвался из рамок здравого смысла, отводящего ему роль лишь одной из стадий исторического процесса. Что же касается высших религиозных и этических ценностей, место которых узурпировал «прогресс», то они осмеяны и поруганы обществом, исповедующим потребление и гедонизм. Идеология прогресса сегодня привлекательна тем, что в отличие от религиозной веры она не поднимает вопросов о долге и не мешает всецело отдаваться потребительству и наслаждению.

Так что вовсе не наука забралась на вершину пирамиды ценностей современного господствующего сознания. Там только «я» и моё наслаждение. Но признать это в обществе, члены которого соединены бесчисленными социальными связями, равносильно самоуничтожению этого общества. Поэтому не открытый индивидуализм, но именно наука оказалась идолом, поклонение которому вроде бы не несет прямой угрозы обществу, и в то же время не посягает на главную ценность — служение моему любимому «эго». В принципе, таким идолом может стать всё что угодно: идеи справедливости, счастья человечества, коммунизма и даже патриотизма. Но наука для этой роли подходит лучше всего, поскольку она — только лишь познавательный метод, сам по себе <19> нейтральный к любой идеологии. При желании им можно обосновать любое очередное «единственно верное, подлинно научное учение».

back to library

Как разоблачить «научное мировоззрение»

С чего следует начинать миссионерскую проповедь среди тех, чьими умами владеет «научное» мировоззрение? Прежде всего надо отделить научный метод, абсолютно нейтральный по отношению к любому мировоззрению, от атеистической идеологии. Наука не может в принципе вступить в противоречие с христианским Откровением, потому что она исследует совсем другую сферу бытия, а именно ту, где возможно установить факт путём повторения эксперимента. В отличие от этого религиозный опыт всегда уникален и неповторим, он просто не формализуем логически, а потому недоступен научному описанию, не говоря уже о моделировании, и, тем более, статистической обработке.

Теперь обратимся к вопросам происхождения мира и человека. Здесь все научные теории от «Большого взрыва», в результате которого произошла наша Вселенная, до эволюционной концепции в биологии — всего лишь гипотетические модели предполагаемых мировых процессов. Новоевропейский научный метод требует их экспериментальной проверки, что по понятным причинам неосуществимо. Науке приходится довольствоваться косвенными доказательствами типа эффекта Доплера в астрофизике или атавизмов в биологии.

Но даже если бы были получены прямые экспериментальные подтверждения этих гипотез, это никак бы не отразилось на противостоянии идеологий. Научный метод, моделирующий природные процессы, по определению не способен заглянуть в «Первоначало», когда эти процессы ещё не начались. Это дело веры и идеологии. Атеизм, руководствуясь человеческим нежеланием быть кому-либо нравственно подотчётным, даже Самому Богу, настаивает на самовозникновении и саморазвитии мира. Религия, опираясь на опыт личностного общения с Богом, указывает на Него как на Творца и Инициатора мира.